О пророческом даре Пушкина
В нашей книге «Хронополитика как оружие в цивилизационной борьбе за всеобщее благоденствие» (см. [1]) перечислены четыре социологических закона, имеющих непосредственное отношение к учению хронополитики, среди которых представлен закон, названный законом исторического упреждения. Суть его раскрывается в смысловом значении глагола упредить. Упредить, по Далю, значит опередить, предупредить, предуведомить. Предуведомить может тот, кто способен в текущих обстоятельствах соотнести между собою прошлое и настоящее и на основании того, что произошло в прошлом, предсказать, что произойдёт в будущем с учётом текущих обстоятельств.
Таким пророческим даром, как нам представляется, обладал в наибольшей степени наш великий поэт Александр Сергеевич Пушкин. Что Пушкин пророк, об этом свидетельствует его одноимённое стихотворение. Но далеко не все представляют, в чём конкретно проявился у него этот дар. Даже Ф. М. Достоевский в своей знаменитой пушкинской речи ограничился на сей счёт только такими словами: «Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унёс с собою в гроб некоторую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем».
Возможно, мы прикоснёмся к этой тайне, если обратим внимание на наличие двусторонней связи между фактами, с одной стороны, социальной деятельности поэта, а с другой стороны, его литературной деятельности.
В 1834 г. Пушкин написал сказку о Золотом петушке, а в декабре того же года у него состоялся разговор с великим князем Михаилом Павловичем. В разговоре открывается взгляд поэта на будущее России. «Великий князь, – записал Александр Сергеевич в дневнике, – был очень любезен и откровенен. Вы истинный член своей семьи, – сказал я ему: все Романовы революционеры и уравнители. – Спасибо (ответил князь): так ты меня жалуешь в якобинцы! Благодарю, вот репутация, которой мне недоставало». Какое же отношение имеет сказка о Золотом петушке к этой беседе? В центре её сюжета «Шамаханская девица», погубившая семью царя Дадона и его царство. Читатель тут сразу же догадается, что прообразом Шамаханской девицы является известная библейская история о коварной Эсфирь, соблазнившей персидского царя Артаксеркса (было уничтожено много тысяч персов). Здесь открывается взгляд в глубь истории. Но это ещё и предсказание о судьбе последнего царя из Дома Романовых, которому принадлежал собеседник Пушкина великий князь Михаил Павлович.
В наброске о «О русской словесности» (1830 г.) Пушкин заметил: «Уважение к минувшему − вот черта, отличающая образованность от дикости; кочующие племена не имеют ни истории, ни дворянства» [2, c. 323]. Цивилизованность – ключевое слово у Пушкина в проблеме решения загадки пророческого дара. Здесь автор отмечает наличие глубокого различия между чисто этническим и цивилизационным способами объединения людей. В одном случае преобладают или полностью господствуют связи горизонтальные, связи мгновенно устанавливаемые между людскими родичами и другими живыми природными существами. Во втором случае эти связи, по мере развития цивилизации, слабеют, их место занимают связи вертикальные, генетические, располагаемые во времени. Значение их особенно возрастает при появлении у людей письменности, сохраняющей в себе сведения о том, что было в прошедшем времени.
В журнале «Современник» (1836, кн. 3) Пушкин опубликовал эссе «Джон Теннер». Это записки белого человека, который, будучи маленьким мальчиком, был похищен американскими индейцами, уцелел, прожил с ними до зрелого возраста, а затем сбежал к своим родным, коим рассказал о своей прежней жизни. «Нравы североамериканских дикарей, − сообщает в предисловии к этому эссе Пушкин, − знакомы нам по описанию знаменитых романтиков. Но Шатобриан и Купер оба представляли нам индейцев с их поэтической стороны и закрасили истину красками своего воображения. «Дикари, выставленные в романах, − пишет Вашингтон Ирвинг, − так же похожи на настоящих дикарей, как идиллические пастухи на пастухов обыкновенных». Это самое подозревали и читатели; и недоверчивость к словам заманчивых повествователей уменьшала удовольствие, доставляемое их блестящими произведениями» [2, c. 148].
Но, как видно по рассказу Джона Тернера, которому нельзя не верить, одно остаётся самобытным у американских «дикарей»: их умение предсказывать, предугадывать ход текущих событий.
Однако верно ли, что цивилизация во всём всегда хороша? Пушкин отметил, что цивилизация цивилизации рознь. С изумлением увидели мы, писал он, американскую демократию в её отвратительном цинизме, в её жестоких предрассудках, в её нестерпимом тиранстве. «Всё благородное, бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую − подавленное неумолимым эгоизмом и страстию к довольству …» [2, c. 148].
Для Пушкина основная нравственная ценность цивилизации заключается не столько в том, что она отыгрывает дикость, а в том, что цивилизационный строй жизни на том или ином историческом этапе своего существования ведёт перекличку с прежними этапами, чтобы заимствовать у них духовные истоки их развития. И в первую очередь автор обращает внимание на словесность и её совершенствование. Как материал словесности, говорит он, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство перед всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В XI веке древний греческий язык вдруг открыл ему свой лексикон, сокровищницу гармонии, даровал ему законы обдуманной грамматики, свои прекрасные обороты, величественное течение речи; словом, установил его, избавляя таким образом от медленных усовершенствований времени. «Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность. Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей» [2, c.11].
В основе пророческого дара Пушкина находится сочетание (диалектика) перспективного и ретроспективного видения развития цивилизации. В этом можно убедиться при знакомстве с его оценкой «Слова о полку Игореве» (Заметка к «Слову о полку Игореве» в переложении А. Ф. Вельтмана»). Оценивая историческое и национальное значение этой Песни (другие иногда именуют её Поэмой), он заметил, что её подлинность «доказывается духом древности, под который невозможно подделаться» [2, c. 373]. Далее идёт критика ложных интерпретаций отдельных частей произведения. И здесь особенно важное значение имеет комментарий автора по вопросу о том, как понимать прилагательное от слова Троян («рища в тропу Трояню чресъ поля на горы»). «Четыре раза, − читаем мы в этом комментарии, − упоминается в сей песни о Трояне, то есть тропа Трояня, вечи Трояня, земля Трояня и седьмой век Троянов: но кто сей Троян, догадаться ни по чему невозможно», − говорят первые издатели. Прочие толкователи не последовали скромному примеру: они не хотели оставить без решения то, чего не понимали» [2, c. 377]. И что же у них получилось? По мнению Пушкина − «хуже не выдумаешь». Известно, что через всю Бессарабию проходит ряд курганов, памятник римских укреплений, известный под названием Троянова вала. Вот куда, сообщает он, обратились толкователи и утвердили, что неизвестный Троян, о коем четыре раза упоминает «Слово о полку Игореве», есть не кто иной, как римский император. «Но и тропа Троянова может ли быть принята за Троянов вал, когда несколько ниже определяется (стр. 14, изд. Шишкова*): «Вступила Дѣвою на землю Трояню, на синем морѣ у Дону». Где же тут Бессарабия? «Следы Трояна в Дакии, видимые по сие время, должны были быть известны потомкам дунайских славян» (Вельтман). Почему же?» [2, c. 377].
Александр Сергеевич поставил вопрос, кем же была Дева, вступившая на землю Трояню. Его мысль проникла в историческое время глубже тех событий, которые знаменуют собой царствование римского императора Трояна, глубже эпохи княжеских распрей на Руси, возникших после Ярослава Мудрого.
Теперь мы можем ответить на этот вопрос. Читая «Слово о полку Игореве», невозможно не услышать пронизывающие его отголоски исторических событий, описанных в Гомеровской Илиаде. Троя, сечи[1] Трояни, тропа Трояню, земля Трояню, седьмой век Трояню и многое другое в контексте с этими словами создают впечатление, что автор «Слова» ставит описываемые им события в параллель с Троянской войной и её следствиями. Такая аналогия особенно проглядывается в двух случаях: когда речь идёт о походе князя Игоря, и тогда, когда изображаются поступки Всеслава вещего. Однако дева, всплескавшая белыми крыльями на Дону, не имеет никакого отношения к Всеславу вещему. Это становится понятно при чтении словесного реквиема по погибшему полку Игореве. «Ничить трава жалощами, а древо с тугою (туга (белорус.) − печаль, тоска) къ земли преклонилось. Уже бо братие невесёлая година въстала, уже пустыня силу прикрыла; въстала обида въ силах Дажь-Бога внука. Вступилъ [вступила] девою на землю Трояню. Въсплескала лебедиными крилы на синем море у Дону плещучи, убуди жирня времена, усобица Княземъ на поганые погыбы». Здесь представлен печальный результат битвы князя Игоря с половцами, а вместе с тем говорится о том, что ему предшествовало, откуда свалились на Землю Русскую несчастья.
Всё началось с того, что внук Дажь-Бога выгадал себе деву родом из половцев, бросая игральную кость (силу, или сигу). Речь идёт об Олеге «Гориславиче», сыне Святослава, внуке Ярослава Мудрого, женившегося на половчанке. С этой женитьбы и наступили тяжёлые («жирные») времена на Руси, наступили потому, что Олег, сойдясь с половцами, стал вместе с ними чинить зло на Русской земле. Сказано об этом так: «Той бо Олегъ мечем крамолу коваше, и стрелы по Земле сѣяше. Тогда по Руской земли рѣтко ратаевѣ (пахари) кикахуть, нъ часто врани граяхуть, трупia дѣляче…»(одно к одному). Он вместе с теми, чьи телеги-вежи ассоциируются с лебедями, с лебедиными крыльями (крычатъ телѣгыполунощи; рци лебеди роспущени). Отсюда «лебединые крылья» половецкой девы.
В заметке о «Слове» Пушкин по какой-то причине не закончил свой комментарий, но о последующих выводах мы можем судить на основании его других, предшествующих, публикаций по данной тематике. Знакомясь с ними, мы убеждаемся в том, что в аналогии между историческими событиями, описанными в «Слове», и теми событиями, которые касаются Троянской войны и падения Св. Трои, поэт увидел отражение наличие двух фаз исторического бытия русского народа. Эта идея появилась у него после того, как он познакомился с переводом поэмы Гомера «Илиада», над которым работал Н. И. Гнедич (1829 г.). Поэт отозвался на это событие такими стихотворными строками:
Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи.
Старца великого тень чую смущённой душой.
А в 1832 г. было напечатано его стихотворение «Гнедичу», начинающееся строфой:
С Гомером долго ты беседовал один,
Тебя мы долго ждали,
И ты сошёл с таинственных вершин
И вынес нам свои скрижали.
В том же году Пушкин опубликовал сказку о царе Салтане. Царь Салтан, князь Гвидон, отец и сын, − символические фигуры. Царь Салтан вынужден был покинуть своё царство и прибыть к своему сыну Гвидону на остров Буян, где возникло новое царство по волшебному мановению царевны Лебеди. (Аналог Св. Троицы: Отец, Сын и Св. Дух). Тут уместно будет отметить, что Пушкин интуитивно догадывался о том, что гомеровская Троя (тар-Ру(ўи)са)[2] есть древнейшая Русь. Но ещё не знал, в каком точно месте она находилась. Это стало известно после того, как Генрих Шлиман обнаружил её местонахождение в своих археологических раскопках. И, надо думать, не случайно Пушкина привлекало сказочное Лукоморье, прообразом которого оказалась, как выяснилось затем, та территория и акватория, где находился легендарный остров Буян[3].
Как же возникло у Пушкина представление об этом Лукоморье? Мы найдём ответ на данный вопрос, если посмотрим, как выглядит окоём Чёрного моря на географической карте. Можно будет увидеть, что его южное побережье напоминает собой изогнутый лук с рукоятью и двумя плечами, да ещё с выступающим в том месте, где располагается тетива, Крымским полуостровом. Об этом знали уже античные греки, описывающие черноморское побережье в своих периплах (можно, сослаться, в частности, на описание Понта Эвксинского (так греки называли Чёрное море), сделанное греческим историком Полибием (ок. 205 − ок. 123 гг. до н. э.).
Но вернёмся опять к «Слово о полку Игореве». Пушкин истолковал его как Песнь, близкую по жанру к тому, что называется трагедией. Дело в том, что хотя князь Игорь был потомком Олега «Гориславича», но он оставался по своему духу русским. Главная цель его похода заключалась в том, чтобы на своём пути преодолеть сопротивление половцев и достичь той части Руси, которая располагалась в районе Меотии, т. е. в районе Азовского моря, там, где находилась Тмуторокань. В тексте «Слова» мы находим подтверждение этому предположению в тех фразах, где автор «Слова» обращается к Бояну, соловью старого времени, который мог бы, «свивая славы оба полы сего времени, рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы», воспеть полки Игоревы. Очевидно, что «оба полы сего времени» значит расклад времени на две части: время до Троянской войны («сечи Трояни») и время после неё, когда часть жителей Трои, покинувши свой город, оказалась в Меотии, преодолев Кавказские горы. Вот пройти по этой дороге в обратную сторону в пространстве и времени, ретроспективно, и призывает песнотворца Бояна автор «Слова».
По этой дороге прошёл наш историк-лингвист академик О. Н. Трубачёв (1930−2002). Он дал ответ на вопрос о том, где в точности находился остров «Русия», о котором писали в те времена персидские и арабские историки, а так же о народе, населявшем этот остров. Сведения эти содержатся большей частью в его книге «К истокам Руси. Народ и язык» [3]. Книга открывается словами: «Начиная этот не простой и, смею заверить, выстраданный рассказ о Руси Азовско-Черноморской, невольно переросший в остро ответственный, а потому вселявший в меня смущение, неоднократно откладываемый и вновь избираемый и уже на протяжении ряда лет не новый для меня сюжет – о Руси и ее названии, я приглашаю читателя обратить свой взор на юг, в данном случае – не на Крым, а на тот, в сущности, крайний юг собственно Руси−России, который при всех ее могучих прирастаниях и разрастаниях как был тысячу лет назад, так и остался фактически самым отдаленным южным форпостом Руси−России в ее исторически древнейших – европейских – пределах. Это Тамань, Таманский полуостров, древняя Тмутаракань» [3, с.10].
И далее: «У Тамани, снискавшей в литературе прошлого века репутацию самого скверного городишки на юге России, было большое прошлое – русское и дорусское. Это прошлое интересно и заслуживает нашего рассмотрения и даже пересмотра не только само по себе, оно небезразлично и для углубленного понимания вечного вопроса, «откуда есть пошла Русская земля», в особенности же того, как и откуда она стала так называться. Важность правильных ответов на эти взаимосвязанные вопросы давно поняли не только у нас в стране: «Тот, кто удачно объяснит название Руси, овладеет ключом к решению начал ее истории» (там же).
Трубачёв отмечает, что его двадцатилетние поиски в области ономастики − топонимов, гидронимов, этнонимов − позволили ему выявить индоарийскую принадлежность синдо-меотов Боспорского царства и Восточного Приазовья, тавров Крыма, поселения низовьев Днепра и Южного Буга <…>» [3, c.14]. Среди них он выделяет затем тех самых синдо-меотов, которых античные исследователи (в частности, Страбон) упоминали под именем дандариев. Как убедительно показал Трубачёв, именно они − обитатели острова Русия, описанного Ибн-Русте и другими арабо-персидскими историками и географами. При этом он уточнил местоположение этого острова и его размеры, оцениваемые арабо-персидскими историками в три дня пути. Три дня пути, пишет автор, это расстояние не больше 90 − 100 км. При взгляде на карту с учетом элементарной топографической реконструкции (река Кубань до XIX века еще впадала одним рукавом в Черное море, позднее сменив этот рукав на азовское русло) мы отчетливо можем представить себе этот древний островной участок суши, ограниченный старым (черноморским) руслом [3, c.27]. Далее у автора речь идёт о русах, о русском народе, о том, как он жил и что собой представлял. Относительно того, что это были эмигранты из Трои, поведано в книге [4]. В ней же дан ответ на вопрос о происхождении этнонима Русь.
Вернёмся снова к стихотворной строке Пушкина «Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи». Как он мог услышать умолкнувший звук эллинской речи, не совпадающей по своему лексическому составу со славяно-русской речью? Речь как таковая обладает тем, что называют просодией (интонацией вместе с метрикой и ритмом). И Пушкин уловил просодическое единство двух языков. Этому, видимо, способствовало его знакомство с буквой дигамма, которая входила в архаический греческий алфавит, а затем выпала из него. (Обозначается она знаком F, произносится как английское w или у краткое в современном белорусском языке).
«В дошедших до нас рукописях гомеровских поэм, − читаем мы в учебнике древнегреческого языка − уже нет дигаммы; но в первоначальном тексте Илиады и Одиссеи звуки, выражаемые буквами F и σ F, должны были находиться; это надо заключить из того, что они оставили по себе след в грамматических или метрических особенностях» [5, c. 356]. Автор показывает на примере ряда гомеровских выражений те лакуны, где должна была стоять дигамма, выпавшая из текста, но, к сожалению, ничего не сообщает о генезисе этой буквы и соответствующего ей звука. А сведения на сей счёт есть, и мы здесь кратко напомним о них.
Всё началось с неутомимого желания историков-лингвистов расшифровать и прочитать надписи вымерших в Италии этрусков. Все попытки решить данную задачу не приводили к успеху до тех пор, пока итальянский учёный священник (филолог, этрусколог, славист) Себастьяно Чьямпи (Sebastiano Ciampi (1765−1847) не предложил использовать для расшифровки этих надписей славянский алфавит. В результате он смог прочитать большинство тех из них, кои были известны на то время. Его исследования продолжили русский учёный (археолог, историк, нумизмат) А. Д. Чертков (1789−1858), польский историк -лингвист Тадеуш Воланский (1785−1865) и российский историк Егор Классен (1795−1862).
Этрускология позволила Черткову открыть и описать в общих чертах доэллинский мир пеласгов, говоривших на языке, в отношении которого он нашёл основания отождествить его с языком праславянским, а точнее будет сказать, протословенским. Об этом мы узнаём, ознакомившись с его работой [6]. В предисловии к ней автор указывает на предыдущие свои исследования, где им были изложены свидетельства о том, что пеласги суть древнейший народ, населявший Фракию, Грецию, Италию, Ретию, Венделикию, Норик, Панонию и все страны до Дуная. От пеласгов греки заимствовали грамотность, создали свой алфавит, о чём и свидетельствует, в частности, буква дигамма.
Парадоксальный факт: языческая Русь принимает христианскую веру, но эта вера привносится к нам с письменной грамотой, изложенной на древнегреческом языке. А в этом языке отражается, в свою очередь, та грамота, источником которой является письменность пеласгов. Русь испытывает возрождение, восстанавливается то, что было утрачено в ходе в результате Троянской войны. В дальнейшем развитии русской государственности идёт соревнование (иногда борьба) межу двумя формами общественного сознания – сознания религиозного и сознания языческого, обусловленного языком и речью народа. Это можно видеть как раз на примере «Слова о полку Игореве», в котором не лестно упоминаются дажь-божьи внуки и особенно достаётся волхву князю Всеславу вещему.
Пушкин в зрелые годы стремился уравновесить две эти стихии в общественном сознании, о чём свидетельствует его общение с митрополитом Филаретом и обмен между ними стихотворными посланиями. В пушкинском ответе содержатся следующие две строфы:
,,,И ныне с высоты духовной
Мне руку простираешь ты
И силой кроткой и любовной
Смиряешь буйные мечты.
Таким огнём душа палима
Отвергла мрак земных сует:
И внемлет арфе Серафима
В священном ужасе поэт. 19 января 1830 г.
После смерти Пушкина баланс между двумя аспектами духовного бытия русского народа был радикально нарушен. Убийство Пушкина стало точкой невозврата. Осуществилось его предсказание, сделанное в сказке о Золотом петушке.
Литература
- Антипенко Л. Г. Хронополитика как оружие в цивилизационной борьбе за всеобщее благоденствие. М.: Канон+ РООИ «Реабилитация», 2025.−224 с.
- Пушкин А. С. Собрание сочинений. Том шестой. Критика и публицистика. М.: «Художественная литература», 1976. – 508 с.
- Трубачёв О. Н. К истокам Руси. Народ и язык. М.: «Алгоритм», 2013.
- Антипенко Л. Г. Русь изначальная (истоки русской цивилизации). М.: Канон+РООИ «Реабилитация», 2019.
- Соболевский С .И. Древнегреческий язык. Учебник для высших учебных заведений. СПб.: «Алетейя», 2004.
- Чертков А. Д. О языке пелазгов, населивших Италию, в сравнении его с древлеславянскимъ. М.: Университетская типография, 1955.
[1] В своё время Н. М. Карамзин, сличая рукописный текст данного произведения, представленный А. И. Мусиным – Пушкиным, и печатный текст издания 1800 г., обнаружил ошибку наборщика. В печатном тексте вместо «сечи Трояни» было напечатано «вечи Трояни».
[2] Подробнее об этом см. в книге: Л. Г. Антипенко. Русь изначальная. Истоки русской цивилизации. М.: Канон+РООИ «Реабилитация», 2019.
[3] Термин буян означает остров, холм, отдельную гору. В данном контексте имеется виду Таврида, Крымский полуостров.
Л.Г. АНТИПЕНКО,
кандидат философских наук
